Шемякин Андрей. Отсюда и в вченость

Андрей Шемякин

 Отсюда – и в вечность.

[скачать текст]

 

В последние годы повод для документального кино на\в Украине всё больше печальный: мастера уходят. Так – везде на постсоветском пространстве, но здесь это переживается особенно болезненно. Хорошо, когда традиции где-то там, в прошлом, как общая собственность, данная, наконец, в личное пользование. Живы традиции, нет ли – можно вспомнить и помянуть. В общем, владейте, граждане.

Но когда традиция  - не только понятие, не абстракция, а вот сейчас живой человек уходит, и  в нем, с ним иссякает,  на наших глазах умирает, эта традиция, то тут не до элегических вздохов и культурологических спекуляций на патриотические темы. Здесь всё – болит, и всё - боль. И смиряешь себя, и собираешь воспоминания, и копишь подробности, чтобы не кричать от боли, ведь всё равно никто не услышит. Такая самосмирительная интонация, скажем, заметна в двухлетней примерно давности фильме Сергея Буковского об операторе Вилене Калюте. И всё понятно. Чужие здесь не ходят. Они – на расстоянии миллионов световых лет. Если кто еще из своих не забыл о «Полетах во сне и наяву» и другой операторской классике, снятой Мастером - и на том спасибо.

Но…не всё так однозначно.

Смотришь только что сделанную, снятую по сценарию Сергея Тримбача блестящую получасовую документальную картину «Вечный крест» Юрия Терещенко, внешне очень простую, сделанную на одном дыхании, где явлена, между прочим, полнота художественного высказывания (ни минуты пустой). И горестно киваешь в такт чувствам авторов, в той мере, в которой «на уровне сообщаемой информации» можешь их разделить.

Да, поминки следуют за поминками. Начинается картина с панихиды по лидеру украинского поэтического кино Леониду Осыке, потом возникает титр «Неделей раньше»  (копия - с английскими субтитрами, но здесь язык надписей становится явлением содержательным). И мы действительно видим, как тяжело заболевшему режиссеру собираются вручить Государственную премию Украины имени Александра Довженко, точнее, в его лице передать награду жене, актрисе Светлане Князевой, и сыновьям (кажется, близнецам) Алексею и Богдану. Вручили.

Митинг происходит на открытом воздухе, фильм черно-белый. Читает короткую речь официальное лицо: Ганна Шмиль. Одиночные, какие-то гулкие, будто в пустоте звучащие хлопки. Потом распорядитель повернется куда-то, рванется чуть ли не за край кадра, прикажет играть марш, взмахнет руками, и… мы услышим терпкую, горько-праздничную мелодию (именно так, все вместе, «нераздельно и неслиянно») из фильма Бориса Ивченко «Пропавшая грамота», в свое время (1972) практически полочного, где музыку, как было сказано в титрах (если я правильно вспоминаю) «собрал и исполнил» Иван Миколайчук. Тоже давно уже покойный. (О нем, кстати, опять-таки недавно был создан Людмилой Лемешевой и Анатолием Сырых очень интересный документальный фильм).

Потом мелодия оборвется, мы войдем со Светланой Князевой в квартиру, и из коридора, длинного, словно туннель, по которому, говорят, сразу после смерти отправляется душа, и будем видеть и слышать, как Светлана разговаривает с Осыкой, - парализованным, только и могущим ответить отчаянным мычанием на теплые, ласковые слова, цветы и награду, показанную крупно. Причем смотрим мы на мелькающую в дверном проеме женщину так, будто это наши глаза моргают. Через затемнения. Одно, второе. (Больше такое не повторится). Пока что человеческим глазом, а не всевидящим и неумолимым, хочется сказать, оком камеры.

Вроде бы иных комментариев и не надо. «Награда нашла героя». Жаль, что поздно, практически посмертно. Эпизод отпевания через удар колокола монтажно сопрягается с эпизодом награждения, и первый кадр в сцене митинга – памятник Довженко, его лицо, - грозное, несдавшееся. То есть его бюст. На постаменте.

Но предшествующее заставляет несколько пренебречь этим номинальным смыслом эпизода, и пойти за интонацией фильма, заданной авторами, - сложной, даже прихотливой. Которая приведет нас к иной, не событийной глубине.

 Отвлекусь на минуту от фильма Терещенко, Тримбача и их коллег, и скажу, наконец, ясно и определенно: на мой взгляд, жизнь человеческая не делится на периоды. И даже если мы сейчас плохо осведомлены друг о друге,  и не разговариваем на совместных встречах о том, кто чем дышит, вспомнив завет Хемингуэя, - молчать о главном, это не значит, что забыли имена и фильмы, сделанные в пору ревнивой близости. Когда питерцы, киевляне и екатеринбуржцы, а также отдельные рефлектирующие москвичи, творили принципиально новый контекст отечественного (в широком смысле) документального кино.

Поэтому, вовсе не предполагая, что Сергей Тримбач и Юрий Терещенко выстраивают начало своей картины на ретроспекции, специально намекнув на прославленную ленту Сергея Мирошниченко «Таинство брака» (о Леониде Оболенском), а позднее, показав, как жена Борислава Брондукова Катерина ухаживает за парализованным и бессловесным мужем, отсылают насмотренного зрителя к «Павлу и Ляле» Виктора Косаковского (где показаны, соответственно, Людмила Станукинас и Павел Коган в той же ситуации), считаю, что общий контекст переживаемого нами всеми здесь-и-сейчас времени – не искушение «русификаторства», а живая реальность.

Важно, конечно, кого и как хоронят. Но не менее важно, - точнее, сейчас становится важным, - как документалист показывает похороны. Как неизбежный процесс умирания, или как невозможность смириться с этой неизбежностью.

…На тризну по Леониду Осыке будто собрались его герои из «Каменного креста» (это потом вспоминаешь, что кадром из этого шедевра фильм Терещенко начинается, и первый раз «колокол звонит» уже здесь). Среди них – Иван Миколайчук.

Фильм-метафора, отчетливо трагедийный, будто предостерегает от  метафоризации смерти, которую переживают авторы фильма как свое личное горе. В повествование вплетается кадр с рыдающим Брондуковым: «дюже тяжко умирать! Я не пьяный!» Кто это – актер, или его роль несет дополнительный смысл? Или это сейчас, вот только что мы услышали человека, впрок проревевшего своё заветное слово? Будто надо его одолжить у фильма, чтобы все-таки услышали, что думает человек.

А человек думает, и другой человек говорит.

Думает – и тяжело думает – Борислав Брондуков, за которым нежно, как-то легко и естественно ухаживает Катерина, - бреет, поворачивает, носит, и уж тут камера вместе со зрителями, сочувствует, сопереживает, - жизнь еще длится, и мы по эту, а не ту сторону. Брондуков смотрит на нас из-под своей неимоверной шляпы. А потом вновь мы увидим кадр все из той же трапезы, - из «Каменного креста», и появится еще один герой фильма, - Константин Степанков. И – полный сил, в своей квартире, будет готовить пельмени, ругать жену, Аду Роговцеву (камера заметит ее овальный портрет) которая зарабатывает деньги, уезжая «то в Финляндию, то в Башкирию, то на Сахалин, твою мать!», а дома не бывает. Говорит  без пафоса, без жажды реванша, но с горечью, о собственной невостребованности об умирании национального кино. И продолжает готовить пельмени.

Чуть позже нам покажут его на той же панихиде по своему режиссеру.  И вернут к трагедии. А в самом конце ленты увидим еще один черно-белый, графичный кадр из «Каменного креста». Крест остается, а люди, - возможно, незрячие, - упорно идут в гору, к своему гордому страданию на духовных вершинах.

Уверен, что специалисты по украинскому поэтическому кино, разгромленному в конце 60-х, но давшему еще несколько шедевров в начале 70-х (к ним и принадлежит «Пропавшая грамота», - о неубитой народной жизни и празднике искусства, эту жизнь выражающем), извлекут из фильма Юрия Терещенко и Сергея Тримбача еще немало смыслов, совместив текст игрового «Каменного креста» с текстом документального «Вечного креста», а не только их траурные контексты. Не уверен я, правда, в том, что в этот  именно фильм органично лег эпизод со слепыми из ленты Осыки, - уж слишком он самодостаточно метафоричен, безотносительно к сложной мысли этой картины. Но это  -так, придирки от белой зависти к авторам.

А сложность мысли фильма, на мой взгляд, в несводимости ухода конкретных людей к кризису культуры. Пора перестать гордиться тем, что они были и пока еще, к счастью, есть, кто-то остался. Пора почувствовать их живой пульс, не заимствуя образы и ситуации, с готовностью придающие величие достаточно гротескной сегодняшней церемонии награждении, сильно смахивающей на оттепельный слоган «посмертная реабилитация».

…А может, я опять все усложняю. И награда нашла героя так поздно просто потому, что не успели вовремя, и надо быть внимательней к национальному достоянию независимой Украины. И жалко замечательного режиссера Леониду Осыку, его семью и детей. И кино, натурально, в кризисе. И, наконец, уже сделанные когда-то фильмы, бывает, странно, мистически отзываются в последующей судьбе их творцов, - режиссера и актеров (вспомним «Сталкера» Тарковского).

Но ведь любой кризис так или иначе разрешается, - либо смертью, либо выздоровлением (что чаще). И хорошие актеры, бывает, сидят без работы дома. И хотя тяжело болен Борислав Брондуков, но так хочется, чтобы вновь появилось в Украине настоящее кино! А пока пусть очередная трагедия будет тестом на сострадательность. Жизнь вообще трагична, раньше или позже, все там будем.

Все эти мысли как будто присутствуют в фильме, точнее, сопутствуют показанным в нем событиям, и не нуждаются в метафоризации. И вроде бы нет здесь иронии, - тем более горькой, - по поводу безнадежности, к которой тоже ведь привыкают.

Только вот почему тогда картина названа так точно и страшно, словно реквием в квадрате,  - Вечный крест?