Савельев Дмитрий."Салют" - "Жертва вечерняя"

«САЛЮТ» — «ЖЕРТВА ВЕЧЕРНЯЯ»

[скачать текст]

ДМИТРИЙ САВЕЛЬЕВ

Свой короткий фильм о праздничном салюте Александр Сокуров начинает в тот момент, когда присяжные кинохроникеры привычным движением выключают уставшие радоваться кинокамеры. Нимало не выдавая себя за репортаж, сокуровская «Жертва вечерняя», равно как и первоначальный вариант этого фильма под названием «Салют», оставляет без внимания анилиновые всполохи и брызги фейерверка в питерском небе и их вымученно-счастливый отсвет на подернутых праздником лицах горожан. Событие как предпосылка почти не учитывается. Салют как неотменимый праздничный ритуал скупо обозначен в первых статичных кадрах через бесстрастную пантомиму солдатиков-артиллеристов на Петропавловке. Неподвижная графика черных артиллерийских стволов, нацеленных в белесое небо, зарифмована с монументальностью силуэта солдатской шеренги.

Зарядить. Отработанным движением заряжающий принимает снаряд и отправляет его в чрево пушки. Взмах руки командира. «Внимание... Пли!» Выстрел. Откат орудия. Гильза ненужно отскакивает в сторону. Зарядить. «Внимание... Пли!»

Жесты привычны, повторяемы. Механизм отлажен. Еще несколько коротких планов, и последняя гильза дымно и звонко падает на гравий.

Собственно событию предназначена роль предисловия, а послесловие вступает в права основного текста. Сокуров снимает свой фильм о возвращении с салюта. Сокуров снимает свой фильм о возвращении.

Мотив возвращения в сокуровском кинематографе существен и значим. Возвращается с фронтов гражданской войны печальный красноармеец Никита Фирсов («Одинокий голос человека»). Возвращается в петербургскую квартиру Шаляпина его ныне европейская родня («Элегия»). Возвращается после смерти в свой склеп-музей нежданный Гость («Камень»). Возвращение осознается как попытка воссоздать утраченную, растраченную жизнь — воскресить ее в себе ли, вовне ли. Не то, совсем не то обнаруживает «Жертва вечерняя».

Черно-белое течение толпы по Невскому проспекту словно самодостаточно в своей лютой неосмысленности. И в этом разгульная стихийность родственна безупречной налаженности артиллерийского расчета: заряжай внимание-пли-заряжай. Кажется, что толпа возвращается из ниоткуда в никуда. Сколь условен повод для похмельного

перемещения в пространстве отгулявших человеческих тел, столь условно и само пространство. Невский не конкретен и не очевиден. Его облик смазан странно густеющими к финалу фильма майскими сумерками. Наконец, столь же условен и произволен вектор движения. С настойчивостью Сокуров рифмует наплывы: долгие статичные кадры, снятые с противо­положных и равновысоких верхних точек, несколько раз послушно перетекают друг в друга. Размякшая толпа, которая мгновение назад покорно текла на камеру, с той же покорностью устремляется грязно-бурым потоком прочь. Податливость этой толпы и ее подчиняемость режиссерскому манипулированию считывается как очевидная зябкая метафора податливости и подчиняемости режиссуре иного рода. Неспешные общие планы Сокуров монтирует с короткими средними и общими планами, выхватывая из безжизненного человеческого месива обрывки жизни. Он словно стремится заговорить растерянность перед эпическим наступательным мороком, развеять завороженность его черной энергией, погасить не осознающий себя импульс «мы — вместе». Камера ловит на лету лица, силуэты, жесты. Безобидное веселье, безобидная беспечность, безобидный разгул. Обнявшись дружески, пританцовывают на ходу. Отчаянно бьют по струнам видавших виды гитар, горланят песни. Врубают на всю катушку разбитые кассетники. Размахивая руками, насмешничают над камерой, не стесняясь ее присутствия.

Однако глаз не видно. И когда камера, впитав эту множественную частную незлобивость, вновь взмывает вверх — живое поглотится

животным, растворится без остатка в студенистом бытии толпы, чья мнимая размягченность готова выплеснуться сгустком злой энергии. И тем чудовищнее наступательность этой толпы, чем более закутывается она в тогу леденяшего многоголосия. Сквозь вату вечернего весеннего воздуха пульсируют, перебивая друг друга, звуки, звуки, звуки. В хаотической гармонии сливаются хриплые выкрики и народные попевки под гармонь, позывные радио и битлы, вой сирены и попса. И сквозь и поверх всего, отменяя и суматоху многоголосия, и угрожающую безмятежность толпы — трагическое церковное песнопение. Финальный кадр длится ровно столько, чтобы понять наконец, кто и куда шествует по ночному Питеру. Толпа призраков-жертв, словно изгоняемых прочь из города, которому должно быть пусту. «Этот город не испытывает необходимости в обитателях», — сказал однажды сам Сокуров. И ретроспективно зловещим предстает невозмутимый артиллерийский салют-расстрел из гаубиц. Внимание-пли-заряжай.

И кадр-рефрен с остывающими гильзами, над которыми вьется дымок (Сокуров настойчиво повторяет этот кадр несколько раз). И самая первая — на титрах — неспешная панорама по пустынной невской набережной. Как греза о призрачном городе, изгнавшем своих призрачных обитателей, возвратившем их в небытие.