Октавио Пас. В великих традициях испанских безумцев

75
ОКТАВИО ПАС

В великих традициях
испанских безумцев*

[скачать текст]

 

1

**Текст взят из книги: Луис Бунюэль / Сост. Л.Дуларидзе. М., 1979. 295 с.

 

Некоторые фильмы Бунюэля — «Золотой век», «Забытые», «Робин­зон Крузо», «Назарин»,— оставаясь произведениями кино, приобща­ют нас к другим видам искусства, к гравюрам Гойи, стихам Кеведо или Пере, к произведениям Валье-Инклана или Сервантеса... Эти фильмы можно понимать и оценивать не только как произведения киноискусства, но и как принадлежность более обширной и неиз­менной вселенной, как нечто драгоценное, имеющее целью раск­рыть нам внешний мир человека и указать путь к улучшению этого мира. Несмотря на все препятствия, воздвигаемые современным обществом перед подобными замыслами, попытка Бунюэля с блес­ком осуществляется под двойным знаком красоты и бунта.

 

2

В фильме «Назарин» в стиле, лишенном как всяческих компромиссов, так и сомнительного лиризма, Бунюэль рассказывает нам историю священника, напоминающего Дон Кихота. Его понимание христиан­ства неизбежно приводит к столкновениям с церковью, обществом и полицией. «Назарин» сделан в великих традициях испанских безум­цев, в традициях, ведущих начало от Сервантеса. Безумие Назарина заключается в том, что он понимает буквально великие идеи и вели­кие слова и пытается жить в соответствии с ними. Этот безумец от­казывается понимать, что окружающая действительность в самом деле реальна, что это не отвратительная карикатура на нее. Дон Кихот увидел в простой крестьянке Дульсинею, а в урод-

ливых чертах Андары и Ухо увидел образ «падшего человека», в эротическом бреде Беатрисы услышал эхо божественной любви... С начала и до конца фильма, который насыщен концентрированной и поэтому взрывчатой яростью, в сценах, отражающих самого лучшего и самого ужасного Бунюэля, мы присутствуем при «исцелении» бе­зумца, вернее, при его моральных истязаниях. Все, к кому он при­ближается, отворачиваются от него, люди могущественные и ные жизнью отталкивают потому, что считают его социально опасным; преследуемые и приносимые в жертву — потому, что им нужно сов­сем другое, более действенное утешение. Даже чувства сопровож­дающих его женщин — некой смеси Санчо Пансы с Марией Магда-конце концов начинают казаться двойственными. В тюрь­ме, среди каторжников и убийц, происходит окончательное прозрение: как «доброта» Назарина, так и «злоба» святотатцев оди­наково бесполезны в этом мире, где как высшая ценность царит чистоган. В общем, верный традициям испанских безумцев, Буню­эль рассказывает нам о разбитых иллюзиях. Для Дон Кихота иллю­зией был дух рыцарства, а для дух христианства. Но это еще не все.

Чем дольше странствует Назарин по горам и селениям, тем явствен­нее возникает в его сознании вместо образа Христа образ Челове­ка. Иными словами, Бунюэль постепенно, на целом ряде наглядных

3

примеров показывает нам двойной процесс: исчезновение иллюзии божественности и обнаружение реальности человека. Сверхъестест­венное уступает место чему-то совершенно чудесному: человеческо­му естеству и его неограниченным возможностям. Это обнаружение обретает конкретную форму в двух незабываемых моментах филь­ма: когда Назарин обещает блаженство на том свете умирающей влюбленной, а она отвечает действительно волнующими словами: «Мне не надо рая, мне нужен Хуан!», и когда, в конце фильма, На-зарин от подаяния, а затем после минутного

ния принимает его, но не как милостыню, а как знак дружбы. Отре­шенный от всех Назарин перестал быть одиноким: он потерял бога, но нашел любовь и братство.

«Les Lettres iranjaises*, 1960, N 851